Неточные совпадения
— Так точно-с, так-с; заместо матери-с, — торопливо и пугливо
ответила Соня.
В этот же вечер сговорилась она с Разумихиным, что именно
отвечать матери на ее расспросы о брате, и даже выдумала вместе с ним, для
матери, целую историю об отъезде Раскольникова куда-то далеко, на границу России, по одному частному поручению, которое доставит ему, наконец, и деньги и известность.
— Безгранично, как
матери, — вы это знаете, —
отвечала она слабо.
— Да если тебе так хочется, я узнаю прежде о ней и сама подойду, —
отвечала мать. — Что ты в ней нашла особенного? Компаньонка, должно быть. Если хочешь, я познакомлюсь с мадам Шталь. Я знала её belle-soeur, — прибавила княгиня, гордо поднимая голову.
Кити
отвечала, что ничего не было между ними и что она решительно не понимает, почему Анна Павловна как будто недовольна ею. Кити
ответила совершенную правду. Она не знала причины перемены к себе Анны Павловны, но догадывалась. Она догадывалась в такой вещи, которую она не могла сказать
матери, которой она не говорила и себе. Это была одна из тех вещей, которые знаешь, но которые нельзя сказать даже самой себе; так страшно и постыдно ошибиться.
― Никогда, мама, никакой, —
отвечала Кити, покраснев и взглянув прямо в лицо
матери. — Но мне нечего говорить теперь. Я… я… если бы хотела, я не знаю, что сказать как… я не знаю…
«Дочка-с, —
отвечал он с видом довольного самолюбия, — да такая разумная, такая проворная, вся в покойницу
мать».
— Да, — угрюмо
ответил Клим, соображая: почему же
мать не сказала, что он будет жить в одной квартире с братом?
Самгин
отвечал междометиями, улыбками, пожиманием плеч, — трудно было найти удобные слова.
Мать говорила не своим голосом, более густо, тише и не так самоуверенно, как прежде. Ее лицо сильно напудрено, однако сквозь пудру все-таки просвечивает какая-то фиолетовая кожа. Он не мог рассмотреть выражения ее подкрашенных глаз, прикрытых искусно удлиненными ресницами. Из ярких губ торопливо сыпались мелкие, ненужные слова.
Она встретила сына с радостью, неожиданной для него. Клим с детства привык к ее суховатой сдержанности, привык
отвечать на сухость
матери почтительным равнодушием, а теперь нужно было найти какой-то другой тон.
Через несколько дней он снова почувствовал, что Лидия обокрала его. В столовой после ужина
мать, почему-то очень настойчиво, стала расспрашивать Лидию о том, что говорят во флигеле. Сидя у открытого окна в сад, боком к Вере Петровне, девушка
отвечала неохотно и не очень вежливо, но вдруг, круто повернувшись на стуле, она заговорила уже несколько раздраженно...
Оживление Дмитрия исчезло, когда он стал расспрашивать о
матери, Варавке, Лидии. Клим чувствовал во рту горечь, в голове тяжесть. Было утомительно и скучно
отвечать на почтительно-равнодушные вопросы брата. Желтоватый туман за окном, аккуратно разлинованный проволоками телеграфа, напоминал о старой нотной бумаге. Сквозь туман смутно выступала бурая стена трехэтажного дома, густо облепленная заплатами многочисленных вывесок.
— Но? — спросила
мать, Варавка
ответил...
— Вытащили их? — спросил Клим, помолчав, посмотрев на седого человека в очках, стоявшего среди комнаты.
Мать положила на лоб его приятно холодную ладонь и не
ответила.
Мать удивленно
ответила...
— Куда ты исчезаешь? — удивленно, а иногда с тревогой спрашивала
мать. Клим
отвечал...
Уши отца багровели, слушая Варавку, а
отвечая ему, Самгин смотрел в плечо его и притопывал ногой, как точильщик ножей, ножниц. Нередко он возвращался домой пьяный, проходил в спальню
матери, и там долго был слышен его завывающий голосок. В утро последнего своего отъезда он вошел в комнату Клима, тоже выпивши, сопровождаемый негромким напутствием
матери...
— Чтобы Столыпина отправили к чертовой
матери, — проворчал соседу толстый человек впереди Самгина, — сосед дремотно
ответил...
Когда Клим, приласкавшись к
матери, спросил ее, что случилось с Борисом, она
ответила...
— Мой взгляд ты знаешь, он не может измениться, —
ответила мать, вставая и поцеловав его. — Спи!
Вопросы дяди звучали, как вопросы экзаменатора,
мать была взволнована,
отвечала кратко, сухо и как бы виновато.
— В этом есть доля истины, — так же тихо
ответила мать.
— Смела ли Маша? —
отвечала ее
мать. — Нет, Маша трусиха. До сих пор не может слышать выстрела из ружья: так и затрепещется. А как тому два года Иван Кузмич выдумал в мои именины палить из нашей пушки, так она, моя голубушка, чуть со страха на тот свет не отправилась. С тех пор уж и не палим из проклятой пушки.
В Ванкувере Грэя поймало письмо
матери, полное слез и страха. Он
ответил: «Я знаю. Но если бы ты видела, как я; посмотри моими глазами. Если бы ты слышала, как я; приложи к уху раковину: в ней шум вечной волны; если бы ты любила, как я, — все, в твоем письме я нашел бы, кроме любви и чека, — улыбку…» И он продолжал плавать, пока «Ансельм» не прибыл с грузом в Дубельт, откуда, пользуясь остановкой, двадцатилетний Грэй отправился навестить замок.
— Я, мамонька, здеся, —
отвечал боязливый лепет ребенка, притаившегося сзади около сарафана
матери.
Сначала бабушка писывала к нему часто, присылала счеты: он на письма
отвечал коротко, с любовью и лаской к горячо любимой старушке, долго заменявшей ему
мать, а счеты рвал и бросал под стол.
— Милое дитя мое, — сказала Жюли, вошедши в комнату Верочки: — ваша
мать очень дурная женщина. Но чтобы мне знать, как говорить с вами, прошу вас, расскажите, как и зачем вы были вчера в театре? Я уже знаю все это от мужа, но из вашего рассказа я узнаю ваш характер. Не опасайтесь меня. — Выслушавши Верочку, она сказала: — Да, с вами можно говорить, вы имеете характер, — и в самых осторожных, деликатных выражениях рассказала ей о вчерашнем пари; на это Верочка
отвечала рассказом о предложении кататься.
Ротшильд согласился принять билет моей
матери, но не хотел платить вперед, ссылаясь на письмо Гассера. Опекунский совет действительно отказал в уплате. Тогда Ротшильд велел Гассеру потребовать аудиенции у Нессельроде и спросить его, в чем дело. Нессельроде
отвечал, что хотя в билетах никакого сомнения нет и иск Ротшильда справедлив, но что государь велел остановить капитал по причинам политическим и секретным.
После святок
мать отвела меня и Сашу, сына дяди Михаила, в школу. Отец Саши женился, мачеха с первых же дней невзлюбила пасынка, стала бить его, и, по настоянию бабушки, дед взял Сашу к себе. В школу мы ходили с месяц времени, из всего, что мне было преподано в ней, я помню только, что на вопрос: «Как твоя фамилия?» — нельзя
ответить просто: «Пешков», — а надобно сказать: «Моя фамилия — Пешков». А также нельзя сказать учителю: «Ты, брат, не кричи, я тебя не боюсь…»
Нас привлекли к суду, — в кухне за столом сидели дед, бабушка,
мать и допрашивали нас, — помню, как смешно
отвечал Саша на вопросы деда...
Девочка пристально посмотрела на седого старика и, крепко обхватив шею
матери, коротко
ответила...
— Не совсем, многоуважаемый князь, — не без злости
ответил Лебедев, — правда, я хотел было вам вручить, вам, в ваши собственные руки, чтоб услужить… но рассудил лучше там услужить и обо всем объявить благороднейшей
матери… так как и прежде однажды письмом известил, анонимным; и когда написал давеча на бумажке, предварительно, прося приема, в восемь часов двадцать минут, тоже подписался: «Ваш тайный корреспондент»; тотчас допустили, немедленно, даже с усиленною поспешностью задним ходом… к благороднейшей
матери.
— Сын не
отвечает за развратный поступок отца, а
мать не виновата, — с жаром провизжал Ипполит.
— Именно, — с достоинством
ответил пьяница, — и сегодня же в половине девятого, всего полчаса… нет-с, три четверти уже часа как известил благороднейшую
мать, что имею ей передать одно приключение… значительное. Запиской известил чрез девушку, с заднего крыльца-с. Приняла.
— Во-первых, вы не должны мне говорить «вы», будущая посаженая
мать, —
ответил доктор, крепко притягивая к себе сваху за талию, — они ехали в одних санях, — а во-вторых, я хочу мадеры, чтобы вспрыснуть удачное начало.
— Ничего пока не известно, —
отвечал Патап Максимыч. — Думать надо, по-старому все останется. Видно, попугали
матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая — знать никого не хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
— Больше шести годов у матушки Манефы выжила я в обители, —
отвечала Дарья Сергевна. — Сродница моя, дочка купца Смолокурова, обучалась там, так я при ней жила. Всех знаю: и матушку Таифу, теперь она в казначеях, и уставщицу
мать Аркадию, и Виринею, эта по-прежнему все келарничает.
— Нам бы самого хозяина. До него самого есть дельце, —
ответила на то
мать Таифа.
— Не пойдут, —
отвечала Варвара Петровна. —
Матери у нее нет, только отец. Сама-то я его не знаю, а сестрица Марьюшка довольно знает — прежде он был ихним алымовским крепостным. Старовер. Да это бы ничего — мало ль староверов на праведном пути пребывает, — человек-от не такой, чтобы к Божьим людям подходил. Ему Бог — карман, вера в наживе. Стропотен и к тому же и лют. Страхом и бичом подвластными правит. И ни к кому, опричь дочери, любви нет у него.
— Напрасно,
мать моя, беспокоишь себя. Не устала я, сударыня, сидела все, —
отвечала тетка Арина и повела приветы с причитаньями.
— Насилу ноги унесла
мать Таифа, —
ответил Петр Степаныч. — Так с кулаками и лезет на нее. Маленько бы еще, искровенил бы, кажется.
— Матушка Екатерина, —
отвечала Аграфена Ивановна. — Строгая была старица, разумная, благочестивая. Всяким делом управить умела. И предобрая была — как есть ангел во плоти, даром что на вид сурова и ровно бы недоступная. Настоящая всем
мать была. И необидливая — все у нее рáвны бывали, что богатые, что бедные; к бедным-то еще, пожалуй, была милостивей.
— Не очень скоро еще до конца, —
ответил Ермило Матвеич. — А после пострига в келарню новую
мать поведут.
— Именно оттого, —
ответил Самоквасов, — только Фленушку я и не видал почти тогда. При мне она постриглась. Теперь она уж не Фленушка, а
мать Филагрия… Ну да Господь с ней. Прошу я вас, не помышляйте никогда о ней — было у нас с ней одно баловство, самое пустое дело, не стоит о нем и вспоминать. По правде говорю, по совести.
— Здесь ведь Грунюшка-то, —
ответила ей
мать Таифа. — Вечером мы с ней повстречались. В лавку к себе зазвала, погостила я маленько у них.
— Один всего только и есть, —
ответил Доронин. — Сестра еще была, да та еще при жизни родителя выделена…
Матери нет… Так ему проторговаться, говоришь?
В Успеньев день, поутру, Дмитрий Петрович пришел к Дорониным с праздником и разговеньем. Дома случился Зиновий Алексеич и гостю был рад. Чай, как водится, подали; Татьяна Андревна со старшей дочерью вышла, Наташа не показалась, сказала
матери, что голова у ней отчего-то разболелась. Ни слова не
ответила на то Татьяна Андревна, хоть и заметила, что Наташина хворь была притворная, напущенная.
— Плохо, благодетель, оченно даже плохо! — пригорюнясь, жалобно
ответила мать Таифа. — У всех нас горе, а у ней вдвое… Слышали, может, про неприятности, что после вашего посещения у нас случились?
— Все, слава Богу, живы-здоровы, —
отвечает Ермило Матвеич. — А новостей никаких не предвидится. С ярманки кое-кто воротились:
мать Таифа Манефиных,
мать Таисея Бояркиных. Больше того нет никаких новостей.
— Тронуть-то не тронут, это верно, — сумрачно
отвечал Сурмин. — А придется и мне покинуть насиженное место, в город, что ль, перебираться. Ежели разгонят
матерей, какая мне будет здесь работа? С голоду помрешь на безлюдье… Признаться, и я, как Манефа же, местечко в городу себе приискал.